БЕРЕГ НА ТОЙ СТОРОНЕ РЕКИ

Хочется написать рассказ. Нужно только сосредоточиться, отстра-ниться, прорваться сквозь окружающие предметы, сквозь постоянные ощущения в некий запредел. Нужно почувствовать иное пространство: комната, темнота, звуки. Какие там звуки? Что чувствует мое тело? Тело… тело… эло… Тонкая пленка слова, как целлулоид кино, обманывает реальностью. Все собираются поплакать или посмеяться, хотя в первый раз трудно предугадать дальше, чем на мгновение, а если не нравится так можно выйти из зала или закрыть книгу, можно пойти на другой фильм или по-читать чего или еще чем заняться, например написать рассказ.

Этот рассказ должен отражать эту жизнь как можно точнее. Я так хочу. Впрочем, конечно это не слепок. Кстати, ведь римский портрет пошел от слепков с лиц умерших. Но, видимо, что-то недоставало точ-ным копиям - быть может не хватало тайны прикосновения … Мешали по-ры, которые вдруг вылезли и стали неприятны оттого быть может, что… Впрочем…

Правда жизни, правда искусства, правда предмета за гранью, за невидимой пленкой, оживляющей иллюзию; мертвое и делающее это живущим, но не настолько, чтобы это вываливалось в настоящее, в это итак смутное мгновение жизни, в смутное его ощущение.

Слова-символы, слова-ощущения, слова действия, кажется вот-вот они наполнятся воздухом, разольются и тихо поползут утренним туманом вдоль обрывистого берега реки, испещренного ласточкиными лазейка-ми. Этот берег можно сравнить с сыром, а лучше даже с домашним пиро-гом, типа » Праги »..когда тесто коричневое от добавки толи кофе, толи какао. И туман как раз тут будет белой прослойкой, такой аппетит-ной на срезе. А отражение здесь будет пристроено вторым нижним коржом. Да, это удачно вполне. А там на противоположном берегу, на зарастающем ивами пляже стоит мальчик. С этого берега уже трудно уз-нать себя в нем. В форме его тела есть что-то женское -мягкость, припухлость. Мне больше нравятся стройные живые мальчишки, вот мой сын, слава богу, такой. А там - я. Я трогаю блестящую кромку воды. Она теплая, делаю шаг, и тут же обратно: вода еще не нагрелась. Хо-чется, конечно, купнуться. Но это еще успеется, можно пока поваляться на песке. Скоро должны ребята прикатить. Может и без велосипедов придут. Главное чтобы танчики захватили… Пляж пустой. Солнце недавно совсем вынырнуло из-за деревьев сосенского санатория. И если мысленно подняться на высоту полета птицы, то откроется картина, ко-торую лучше медленно облететь. Над полем засеянным свеклой лететь не интересно. Зато над прудами, окруженными толстенными ивами, касаясь их верхних листьев, очень даже приятно. Жалко только от ветерка по воде рябь и не видно как это я там лечу. Крайний деревенский домик розовеет по картинному среди зелени. Поднимаюсь выше, еще выше. Нет, слишком высоко не интересно: там только ветер, а на земле схема, не аккуратная карта ( до сих пор нежно вспоминаемой) деревни, вернее села » Уборы ». Кто-то из старших мне рассказывал, что село, это когда с церковью, а деревня - без. У нас же была просто красавица . Подлетев к куполу можно потрогать пористую зацветшую раковину. Некий мастер точно вырезал ее, и, хотя она не очень похожа на морскую и много толще ее и даже чем-то похожа на цветок, но прикосновение к ней. завораживает. Там, внизу, дородная фельдшерица громыхнула вед-ром, струёй колонки. Холодное плеснулось в лицо. Смех Мишки, его убегающая спина. Я задремал на песке, а он облил меня из своей рези-новой шапочки. Вода на вкус тинная. Фыркаю. Кричу ему вслед. Но бежать неохота. Эх жалко сна. Перевернувшись на живот и следя за остановившимся и заливающимся другом, окончательно прихожу в себя.

- Эх, Мишка. Я сейчас во сне летал. А ты… - проворчал я с упрёком - Знаешь, так здорово!

- Да ладно тебе, брось, я тоже во сне летаю. Бабушка говорит, это когда растешь. Значит ты рос.

- А что потом уже и не растут, то есть не летают во сне, когда взрослые?

Мишка ничего не ответил, он смотрел на противоположный берег. прикрывая глаза ладонью.

- Жалко.

- Сейчас бы на мотоцикле.- вдруг вставил Мишка - Я на «Яве» ездить буду, это лучше, чем на машине. Со шлемом, в перчатках. Можно и на гонках участвовать.

- Да, - мечтательно поддержал я - жалко только, что не сделали еще что бы мотоциклы, представляешь, с выдвижными крыльями, чтоб летали.

- Да сделают. Вот у самолета есть же колеса. Вот будет такой маленький самолет-мотоцикл. Захочешь поедешь, захочешь полетишь, удобно. Так через реку перелетел и поехал себе, на кукурузное поле. - и вдруг снова переключившись, предложил - Пойдем мокнемся.

- Да ну, вода еще холодная.

Мишка повернулся, оттолкнулся, срываясь в бег, песчинки вски-нутые его пяткой обсыпали меня. Послышался всплеск, потом еще один и визг Михи:

- У? А? Уо?

Я посмотрел в его сторону. Как ошпаренный он уже бежал назад и, плюхнувшись рядом, стал обсыпать себя песком. Зубы его стучали и за-горелая кожа покрылась мелкими пупырышками. (Он казалось вел себя несколько наигранно, но мы всегда во что-нибудь играли, во все, кроме как в самих себя.) В воде опять плесканулось, но никого не было видно.

- Слышал? Может рыба крупная?

- ,Да - да - ну, на - фиг. - заикаясь, выстучал зубами Мишка. Послышался смех. Смеялся голос женщины и совсем рядом, за куста-ми ивняка. Шлепки по воде вдруг стихли, а смех развернулся на нас. И совершенно нас не замечая, не стесняясь своей наготы, совсем рядом с нами она пробежала. Кажется даже воздух шевельнулся и окутал нашу кожу. И я слышал ее дыхание'иногда выходящее смехом, совсем рядом.

- Свихнутая - процедил Мишка, - чего голой бегать сиськами трясти.

Раньше я никогда не видел так близко обнаженное женское тело. И эти груди, которые так вздрагивали. Как же должно быть ей неудобно бежать. . . Незнакомая женщина нас не стеснялась. Да и чего, собственно, стесняться нас, мелюзгу, у которой еще и подмышки то волосами не покрылись…

Кровать скрипнула подо мной. Темнота разъехалась перед глазами. Над головой жужжал счетчик. Зеленые отсветы вырезали предметы. Стол, часть стены, боковина кровати. На электрических часах высвечивались зеленые нули. Видимо выключали электроэнергию./ Да, деревенская жизнь - это непредсказуемо. Сядешь рисовать, так нет - отрубят итак дрожащий свет и бросай все, либо жги свечи…/ Сев на кровати, нащупал но-гами холодные красовки. Сейчас день или ночь Завешенное наглухо ватным одеялом окно «от сквозняков», ну я там предполагал еще печа-тать фотографии/, закрытые двери - никогда не пропускали света и только в солнечные дни неплотно прилегающее в двух местах оконное одеяло давало три пунктирные черты у верхнего его края. Половицы скрипнули под наступившей тяжестью. Кровать вздрогнула словно вздохнула и распрямилась. Холодная ручка перекошенной двери, трудно поддавшейся качнувшемуся рывку. В приоткрытую дверь, вырвав предметы вошел розовый луч. Дернув еще раэ на себя зрение мое цели-ком вышло, и теперь я вышел вслед ему в кухню. В кухне, занавешенной пеленками, которые теперь уже более походили на красные флажки, витийствовал закат, отражаясь в старом дереве буфета, потерявшего дверцы, отражаясь в множестве разномастной посуды, рассыпаясь множеством зайчиков на белых стенах и потолке, в открытых ведрах с водой, в беленой печи и клеенке на столе, на дереве стульев. Но мерцание быстро тускнело и вот как бы вдруг оборвалось. . . Все стало зеленовато-серым и не таким волшебно красивым. Окно уж не было залеплено оранжево-красным пятном, и сквозь переплет рамы с подтека-ми краски на стеклах было видно как по небу стекает отголосок только что бывшего. Как быстры эти утренние часы и вечерние, как неудержимы. И как мимолетны мгновения, которые заставляют забыть все, остановиться и смотреть. Но смотреть, собственно, было уже не на что. Все кончилось. . . В сонливых пальцах вспыхнула спичка, проехавшаяся по полоске коричне-вой серы на коробке. Зашумел выходящий газ, и вспыхнул. Лилово-огнен-ные язычки образовали корону, маленькую лебезящую, облизывающую чайник корону… Темнело неудержимо. Природа спешила все погрузить в густой раствор. Тени уже были неотдельны. Они заполнили все. Они главенствовали. Это было их время, и предметы впитывали их, как сов-сем еще недавно солнечное волшебство. Входная дверь хлопнула. Холод ужаса пробежал по спине. Я же закрывал. Внутри, во мне, что-то опустилось. Из прихожей донесся зна-комый голос: - Олег, вы уже встали, это Анатолий Юрьевич. Господи, так ведь это хозяин дома: - Да, да, Анатолий Юрьевич, я вас узнал. Так заходите, что вы там в передней? - Да я сейчас, переоденусь. Я вот приехал, стучал-стучал, а в доме никто не отзывается, я и открыл своим ключом. Потом слышу кто-то на кровати перевернулся. Спросил я тогда уже серьезным, таким голосом, громким. А вы, видимо, спросони чего-то пробормотали, но тембр я ваш опознал и успокоился. А сейчас входя думаю, а вдруг встал, подумает - вор - ударит лопатой или чем попадется под руку. Я и стал говорить наперед. . . Тут он вышел. В полутьме фигура его невысокая и коренастая прошла к столу и бесцеремонно уселась. - Грязь на огороде развязло. Я приехал парник поставить. Поживу у вас. Как отопление - все в порядке? Да вы включите свет уже стемне-ло ведь. - Да, конечно. Я шагнул к выключателю… Принесло же его. Мало того, что пла-тим, он еще и поживет. . . Простота. . . Свет тусклой, засиженной мухами лампочки, разлился невнятно. - Отопление нормально работает, только вот из подпола дует. Простыл и вот никак не выздоровлю - одетый сплю.- оправдывался я за несуразный вид. - Что же это вы так. Надо подлечиться - водочки выпить - Да пил я, коньяк и чай с медом. Видимо, уже поздно было. За-стыл. . . - Сейчас мы посидим с вами маленечко. У меня тут осталось из старых запасов. Вот, вы такую помните? Тут он вытащил из портфеля, объемистого такого, синтетической кожи, портфеля / я с таким еще в школу ходил, и кота носил в нем, и он писал там и… - Вы помните такую… Зеленоватая бутылка с аляповатой наклейкой вынырнула из темного портфеля / круглого, как будто там притаился мой кот, но он бы вы-прыгнул или высунул морду или замяукал / - Вот… - его рука торжественно потрясла бутылкой и не видя во мне особого энтузиазма, он все-таки хорохорился с чего-то. - Сейчас моментом ужин сообразим. У вас там не осталось картошечки, той, что я вам давал, мелкой такой. Нет? Тут я пожал плечами. Потому, что не помнил того. чтобы он остав-лял. Впрочем, оставлял тарелку горохоподобной, ну, может быть чуть крупнее, картошки месяца два назад… - Ужинайте, я не хочу… Чайку, вот, попью. А вам я сейчас каши достану, крупы. Сварится быстро. - Не надо - мы уж, со своим, уж как-нибудь и припасы имеем. Нет-нет, - отказывался он упорно от доставаемого пакета с гречневой крупой - Сейчас, вот только. . . Тут он манерно как-то засуетился, толкнул дверь и вышел на веран-ду. Дверь медленно закрывалась за ним. Щелкнул выключатель… Сужа-ющаяся темная рама сменилась на светлую. И дверь захлопнулась. . . Чайник закипел. И я, делая уже заученные движения поставил чашки, насыпал заварки, залил кипятком. Он почему-то меня недолюбливает: не доверяет. И это чувствуется в его движениях-ужимках. Он чего-то разыгрывает, но, как плохой актер, у которого все неестественно и преувеличено, и слова, как камни или мыльные пузыри либо падают, либо лопаются тут же, и мимика изобража-ющая чувства надсмехается над всеми этими несъедобными словами. Впрочем, наплевать… Над чашками поднимался пар. Рука механически гладила выгнутость чайной ложки, вытертую до желтизны ту часть черенка, где две полоски, опускающиеся от тяжелого почерневшего узора уже сходили на нет, и вытертое серебро обнажало желтизну основы. Лампочка растушевывалась бледными ореолами бликов на этой старой, видимо очень старой ложке. Высохшая хлебная крошка рассыпалась под пальцем… Рука врылась в песок. Пахло разлагающимися медузами. Круглое солнце бесшумно подымалось над морем. Нежное голубое с белесой бежевостью еще не нагревшегося песка казалось сейчас почти не материальным. Моих плеч коснулись хо-лодные влажные руки. Я повернул голову. Она улыбалась. После купания у нее было хорошее настроение, игривое. Дикий пляж Бугаза был гол. Будничный день согнал бурные компании, раздражавшие нас отдельной, не включавшей нас веселостью. И рядом с нами стояла только наша, душная к утру, брезентовая палатка и эонт, огромный еще не раскрытый холщяной зонт предназначенный в принципе для этюдных выходов, хотя нас- он он устраивал и в простом качестве - защиты от палящего солнца. При-коснувшись, она не отпрянула, а медленно опустилась ложась на меня. Спина стала на минуту холодной, пробежал озноб…

Я вздрогнул от хлопнувшей двери.

- Вот мясца съедим сейчас.

С этими словами хозяин глухо поставил на стол банку импортных консервов.

- Я чайку… - отрицательно мотая головой, отвечал я - Хотите? Я заварил.

- Чаек. потом, сначала выпьем.

Он ловко взрезал жестяную пробку… Перочинный нож воткнулся в половину ржаного хлеба , извлеченного из целлофанового пакета. Мох-натые его брови торчащие из лица дирежировали при его мимических изысках. Он что-то все время произносил, когда вслух, когда почти про себя, и словно присматривался к моей реакции. Граненые маленькие стакашки наполнились, всплеснулись стукнувшись друг о дружку, разнося в каж-дом по плавающей качающейся лампочке. Я коснулся губами холодного стекла горьковатого, но меня одолевала болезненная слабость и пить водку совершенно не хотелось.

- Ваше здоровье, Олег, ваше здоровье - произнес он и залпом осу-шил свой стакашек. - Хороша! А что же вы не пьете?

- Как-то не идет.- извиняясь сказал я и поставил стакашек на стол.

- Да. . . Да. Зря конечно, самое лучшее от всех болезней. Вы ешьте, ешьте не стесняйтесь.

- Я не стесняюсь, право же, со сна как-то еще не идет.

- Да. . . Да. Конечно. А вы телевизор не смотрите? - вдруг неожи-данно, вскинув брови спросил он.

- Нет. Как-то нет желания, да и времени жалко.

- Что ж и радио не слушали?

- А что?

- Не знаете разве, что в Москве переворот.

- Да, опять переворот, это интересно и кто же теперь у власти?

- Пока еще только борются. Войска ввели, стреляют. Еще не ясно что из этого выйдет, но я думаю этих демократов все равно сбросят не сегодня, так завтра. Бандиты! Продают страну, ну и вообще все разва-лили. Я знаете ли коммунист и участвую, так сказать, по возможности. Пишу в газеты. Обличаю. Открываю глаза на правду… Недавно встре-чался с артистом Васиным, брал у него интервью. Знаете, очень положи-тельный человек, верующий, четко мысли выражает. Он так их крыл, культурно конечно, но очень их не уважает. И, так, по полочкам разло-жил все, по полочкам.

- И что, много убитых?

- Пока немного. Но еще не кончилось. Я, вот, пистолет хочу ку-пить, а то страшно стало ходить по вечерам: того и гляди стукнут чем-нибудь. Голова она все-таки одна.

- Да, жизнь одна. Вот, только бы не болеть.

- А вы выпейте.

- Я потом. Вы пейте, не смотрите на меня.

Он налил себе еще и тут же выпил… Через некоторое время, захмелев окончательно язык его уже выплескивал всякую всячину. Впрочем, к этому времени я, . сославшись на недомогание, уже лежал в темной комнате, не пытаясь уснуть, слушая эту всячину через тонкую перегородку фанерной стены. Зеленые нули задрожали, зашелестели…

Песчинки скатились по запястью. Послышались всплески. В небе плыли белые ребристые облака, словно строчки, молочные строчки еще, не впитавшиеся в бумагу. Я повернул голову в сторону всплесков. У самого берега двое мальчишек плескались зажмурившись друг в друга. На дальнем обрывистом берегу засуетились ласточки, выныривая из своих норок-лазеек и снова ныряя туда.

Воображение ныряло в какую-то глубину, в прошлое ли, в нечто,-куда-то. Хотелось чтобы снова выплыло что-то, вернее, даже не что-то, а, я точно знал, что мне хотелось: снова выловить эту женщину, пробегающую вдоль берега нагишом. И чтоб песчинки ударились, вскину-тые ее ступней в мое взрослое тело, и расстегнувшаяся заколка упала на песок. Но строки-облака бежали в небе, плыли куда-то и утренний нежный свет становился все более грубым, жарким. Солнце поднялось выше. Так, что на него нельзя уже было смотреть. Оно слепило. И я решил, что поскольку это не роман, то вполне уместно поставить точку, и считать, что рассказ окончен.

Точка получилась вполне, хотя я больше люблю многоточие. Оно таинственней, но оно здесь как-то не к чему.